Представление книги Александра Чанцева «В какой-то детской стране. Другие ракурсы» (М.; СПб.: Руграм / Пальмира, 2026)
Ольга Балла-Гертман
Феномен Чанцева
2 апреля в Музее Серебряного века был представлен второй том очередного условно ежепятилетнего[1] собрания текстов Александра Чанцева — литературоведа-япониста, культуролога, литературного критика, прозаика, эссеиста — о литературе и прилегающих к ней культурных областях (в данном случае это были музыка и философия — наверняка родственные друг другу). Новый двухтомник называется «В какой-то детской стране» (да, заголовки у Чанцева принципиально энигматичны, это, кажется, составляет часть его литературного проекта и взывает к иррациональной компоненте читательского сознания). Подзаголовок первого тома, вышедшего во второй половине прошлого года и посвящённого только литературе, — «На линии времени», второго — «Другие ракурсы», и время здесь, бывшее в первом томе несомненной линией, — скорее уж петля: том начинается с большого погружения в прошлое — с раздела «Перечитывания» (это занятие сам автор назвал на вечере «очень творческим», каждый раз дающим «новый эффект». Истинная правда).
И если первый том прочерчивает линию (изрядно, впрочем, прихотливую), то второй вылепливает уже трёхмерную, объёмную фигуру — прихотливую нисколько не менее. Фильмов среди предметов анализа на сей раз нет, но кажущееся сужение круга авторского внимания искупается редкостным разнообразием того, что в этом круге всё-таки остаётся — настолько, что, пожалуй, есть все основания говорить о развитии не вширь, а вглубь — при несомненном сохранении, так сказать, тематических доминант. Разнообразен второй том — что и задаёт объёмность — в отношении не только тематическом (хотя изрядно разнообразно и оно — достаточно сказать, что при разговоре об одной только музыке тематический диапазон простирается от религиозной музыки средневековой Европы до японского джаза), но и жанровом: кроме рецензий и эссе — обыкновенных форматов высказывания о литературе, — сюда вошли и интервью (причём ещё и с философами: Татьяной Горичевой, Оксаной Тимофеевой); некролог (Борису Останину), лаудативная речь в честь Данилы Давыдова, произнесённая на вручении ему премии Андрея Белого 2023 года, а также ответы на опросы типа литературных итогов года, проводимые разными журналами («Формаслов», «Дружба народов») и, не экзотичности, но многосторонности внимания ради, — на проводимые «Знаменем» опросы более нетривиальные: о деньгах в литературе, о толстых книгах… Среди опросов есть даже совсем вроде бы нелитературные: таков опрос блогера Алексея Костюковского о важных локациях Москвы (да, Чанцев и тут говорит премного содержательного).
Совершенно драгоценная идея, между прочим, — помещать в книге итоги годов и полугодий: очевидно, что в периодике, а уж тем более в сетевой, тексты этого рода, как будто мимолётные, теряются стремительно и забываются ещё стремительнее, и связано это не с качеством воплощённого в них понимания, но исключительно с суетностью и торопливостью человеческого ума. При том, что для понимания времени эти как бы ситуативные высказывания — материал незаменимый (не говоря уж о том, что позволяет проследить эволюцию внимания и интересов автора — хотя бы за пять лет. В данном случае — и каких ещё лет! — 2020–2025, на десятилетия хватило бы). Размышляя над практикой сохранения таких текстов и книжной их публикации, пишущая эти строки застаёт себя за мыслью и о том, что и в своих книгах есть, пожалуй, смысл делать нечто подобное — в разделе, скажем, «Мимолётное»: именно ради сохранения воздуха времени и будущего его анализа.
Русскую словесность, в том числе и самую современную, Чанцев не оставляет без внимания и тут (что доказывает уже хотя бы речь о Даниле Давыдове), но ставит её в нетипично широкие контексты: если в первом томе речь шла также о западной литературе и мысли, то теперь предметом рассмотрения становится литература азиатская и африканская (среди зрителей в зале, по словам Александра, были его соученики по Институту стран Азии и Африки МГУ, филологическое отделение которого он в своё время закончил).
Герой вечера признался, что ныне вышедшее двукнижие, самый масштабный из доселе состоявшихся его проектов, своей масштабностью во многом обязано времени плодотворного коронавирусного затворничества, когда пришлось долго сидеть дома и, соответственно, много читать и писать. Обратил он внимание и на то, что при всех различиях между первым и вторым томом между ними есть коренная общность: ни в одном из них автор не занимается мейнстримом в литературе и в культуре в целом, отдавая предпочтение маргинальному, неформальному и трансгрессивному (разве что второй том в этом отношении даже превосходит первый).
Коллеги же, выступавшие на презентации, стремясь понять феномен Чанцева, выдвигали различные версии о том, как этот феномен устроен. Культуртрегер Данил Файзов, открывая вечер, с этого и начал, сказав, что Александр не просто наводит мосты между разными культурами, между Востоком и Западом, — он сам и есть такой мост. Наиболее изысканную концепцию работы Чанцева предложил прозаик Андрей Бычков, выстроив цепочку её определений: во-первых, «скачущий из дискурса в дискурс» и завоёвывающий тем самым всё новые и новые территории, Чанцев должен быть признан «детерриториализатором». Использование интеллектуальных инструментов в тех областях, где они ранее не применялись, должно снискать ему славу «деконструктора». Интерес Чанцева отчётливо смещается в сторону традиционализма и метафизики, поэтому его стоит назвать и «делиберализатором». Поскольку же, — последовал парадоксальный вывод, — частица «де», встречающаяся во всех этих определениях, во французском языке является маркером аристократизма, это несомненный признак того, что мы имеем дело с представителем древнего аристократического рода книжников, и называть его следует де Чанцевым.
Поэт и прозаик Наталия Черных заметила, что ей важен в первую очередь Чанцев-читатель, восприимчивый к огромному разнообразию текстов от музыкальных произведений до социальных сетей и совмещающий детское непосредственное восприятие (в котором сам Чанцев явно отдаёт себе отчёт, почему и назвал двухтомник «В какой-то детской стране») с собственным методом исследования всего читаемого и с квалифицированным его пониманием, да ещё и с умением объяснить понятое (даже несведущий в музыке читатель, освоив второй том, говорила Черных, наверняка начнёт отличать Шнитке от Шёнберга).
Молодой критик Кирилл Ямщиков (читавший, кстати, все книги героя вечера) рассказал о собственном опыте чтения Чанцева, о том, что ещё старшеклассником увидел в нём важного для себя писателя-собеседника даже при том, что пока не всё у него понимал; признал себя его последователем и, пожалуй, даже учеником и вообще сказал много интересного: например, что чанцевские заголовки — «отдельная экосистема» со своей неочевидной логикой (в этом с ним хочется всей душой согласиться), а также то, что поверх написанного другими — в литературе, в музыке — Чанцев пишет собственную литературу. Ныне представляемый двухтомник Ямщиков назвал органоном, представляющим чанцевский метод (в существовании которого выступавший, значит, не сомневается!) наиболее полно; отметил изящество его годами вырабатывавшейся структуры, происходящее от книги к книге разрастания масштаба авторской мысли и личности, а также то, что Чанцев воплощает энтузиазм в высоком, сакральном, жреческом смысле.
Было что сказать и автору этих строк. Сравнив двухтомник с пирамидой, в которой первый том — вершина, а второй — основание и даже корни (пирамида ведь явно живая, отчего же не быть у неё корням?), сказала она также, что присущее Чанцеву разнообразие интересов никак нельзя назвать эклектикой — в нём есть несомненная цельность, пронизанность общими связями. Отметила она и (кажущуюся) парадоксальность того факта, что Чанцев не теоретик — в представляемом двухтомнике уж точно, — что он не стремится к созданию теорий (о том, например, как устроена культура в целом, как и почему она функционирует), — хотя с таким объёмом качественно прорефлектированного знания, казалось бы, уже можно, — но ведь, с другой стороны, он теоретизирует иными средствами: самим направлением рецензентского внимания, прослеживанием связей. При том, что Чанцев не строит системы, заметила она, он ведь делает всё возможное, чтобы система сама собой сложилась в голове читателя, — тем более, что в собственной чанцевской голове таковая точно есть. Что же до видимой разнородности предметов его внимания, то на самом деле он рассматривает именно культурную ткань в целом, а потому видит и отдельные её узелки, и нити, которые их соединяют, и это очень большая работа понимания — не менее важная и сложная, чем построение теорий. Наконец, невозможно было не отметить, что чтение книг Чанцева — и эта не исключение — очень способствует нашему читательскому внутреннему росту (кажется, эта категория как-то выпала из общественного дискурса, а между тем в искусстве быть человеком она одна из важнейших. Некоторые — немногие — авторы её к нам или уж, скорее, нас к ней возвращают, и Чанцев, несомненно, из их числа).
А двое участников дискуссии — поэт и музыкант Игорь Лёвшин и музыкант Фёдор Амиров — сразу догадались, что словами феномена Чанцева во всей его полноте не исчерпать и даже не ухватить, и поэтому представили развёрнутое экспериментальное музыкальное высказывание о нём — вполне возможно, оно и оказалось наиболее точным.
(Впрочем, невербальные соображения о Чанцеве высказал и Андрей Бычков, начавший своё выступление с элементов перформанса — что-то такое, якобы непроизвольно, опрокинув. Не так ли и герой вечера опрокидывает наши устоявшиеся, закостеневшие представления о литературе, культуре и человеке — притом совершенно неожиданно?)
Слушатели-читатели тоже участвовали в разгадке феномена Чанцева, задавая ему вопросы: например, в соответствии с каким графиком он пишет. Тут Александр сказал, что графика никакого нет, тем более что литература и критика — не основная его работа, поэтому он может писать исключительно о том, что ему нравится и тогда, когда хочется. Но всё же некоторый режим прослеживается: проза хорошо пишется вечером и ночью, а аналитические тексты — критика — наоборот, утром. Идеальным, конечно, было бы писать на даче, на крыльце, с сигаретой и чаем, да кто же позволит такую роскошь. Интересовались также, как он пришёл к традиционализму, и Чанцев ответил, что к этому расположили его прежде всего Юлиус Эвола и Эрнст Юнгер; что вообще он читает очень разные вещи, в том числе чуждые ему, и как-то само собой прояснилось, что именно традиционализм совершенно ему по размеру.
Кстати, жаль, что на этом вечере главный его герой не прочитал из собственной книги ни единой строчки: голоса самой книги всё-таки очень не хватило. Впрочем, это и понятно: в таком решении видны скромность и самоотречение автора, который вместо того, чтобы занимать собой всё пространство, давал говорить другим — и в их речах были видны куда более выступающие, нежели он сам (вечно ускользающий — недаром к общему, а тем более исчерпывающему истолкованию феномена Чанцева многочисленные спикеры так и не пришли), скрывавшийся в их тени и почти незаметно посмеивавшийся даже не в усы — а в роскошную окладистую бороду, весьма приличествующую русскому мыслителю.
Мы же, внимая всему этому, думали и о том, что ведь первый год следующей авторской книжной пятилетки уже идёт — и будет очень интересно увидеть, какими окажутся её результаты в 2030-м.
Чанцев А. Литература 2.0: статьи о книгах. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Чанцев А. Когда рыбы встречают птиц: люди, книги, кино. Сборник эссе. СПб.: Алетейя, 2015; Чанцев А. Ижицы на сюртуке из снов. — СПб.: Алетейя, 2020.
Александр Чанцев,
Музей Серебряного века
